Сергей Репьёв (sergey_repiov) wrote in ru_animation,
Сергей Репьёв
sergey_repiov
ru_animation

Евгений Мигунов "ВГИК" (начало)

Предлагаю вашему вниманию воспоминания Евгения Тихоновича Мигунова о поступлении во
ВГИК и первых годах обучения, любезно предоставленные мне хранителем архивов художника Георгием Бородиным с разрешения редакции журнала "Киноведческие записки", где эти материалы воспроизведены без купюр. Полную версию желающие могут получить, обратившись непосредственно в редакцию журнала.


Евгений МИГУНОВ

О, ОБ И ПРО…

ВГИК, 1939



В 1939 году зимой неожиданно объявили набор на художественный факультет ВГИКа.
Я, закончив школу, попробовал сунуться в Суриковский, но, помотавшись по вестибюлю, махнул рукой и ушел. Куда там... Все по три года писали в студии натуру. Рисовали всяких голых баб и гипсы. Я же – только кое-что копировал, а маслом писал (попробовал) один раз у Олега (1). Написал букетик душистого горошка. Мне понравилось. Но я кое-что умел акварелью и гуашью. Правда, рисовал и компоновал сравнительно прилично. Так мне казалось, особенно любил ракурсы. Ещё в школе меня хвалил чертёжник за развитое пространственное мышление.
На всякий случай я поступил на курсы по подготовке в вуз при кожевенном институте. Хотел одновременно порисовать и пописать под руководством тёткиного мужа – Ременникова (2).
Но – тут набор во ВГИК.
Я подумал: а чем я рискую? И пошёл в приёмную комиссию. Узнал, что нужны живописные и графические работы, композиции. Кое-что наспех порисовал. Кое-что было. В основном иллюстрации к Шота Руставели, «Руслану и Людмиле», кое-что из Крылова. Портрет Ленина. Гоголевские типы. А живопись – пошуровал у тёткиного мужа, знакомого Вл. Рихардовича. Кое-что набрал, кое-что под эту бирку сделал. В общем, через неделю принёс в комиссию. Посмотрели. Сказали – «сыро». Я нашёлся, сказал: «А что, лучше – когда сухо? Сухо я ещё научусь! Впереди 5 лет!» Тут же присутствовал Бор. Влад. Дубровский-Эшке (3). Корифей. Только что сделал «Ленина в Октябре». Спец по композиции. Член приёмной комиссии. Правда, я этого не знал. Он сказал: «А Вы – парень остроумный! Может (и тут же) тебя допустить? Вот я смотрю, композиции-то у тебя свободные». Я сказал: «А Вы допустите. Ведь у Вас и мультипликаторов будут готовить, а у меня и опыт работы есть! А срежусь – ничего – ещё молодой! Тем более сами отметили – остроумный. По-моему, это не такое частое явление». Ну, я не помню, говорил примерно так или в этом роде.
Тут в комнату вошёл совершенно безлобый брюнет с выдающейся синей нижней губой и страдальческим выражением лица. Он начал ноющим голосом, с обилием вводных слов тягучую тираду.
- Ну, Борь, ну, что, понимаешь, опять, понимаешь, вообще, понимаешь, одни, понимаешь, – Репины, Суриковы. Ну, это всё тебе, понимаешь, а у меня один, понимаешь, Толька Сазонов (4), ну и ещё там. По-моему, надо пошуровать где-нибудь в «Крокодиле». Или, понимаешь, из студии ребят взять!
Дубровский прищурился и глазами показал на меня:
– А вот тебе! Приголубь и обогрей.
Синегубый посмотрел на мои работы, и я подумал, что кроме геморроя у него ещё и ботинки жмут.
- Да! Затеяли, понимаешь… - Он долго ещё ныл! А я вышел в коридор, чтобы зря не раздражать этого уныльца.
…По коридору шёл, немного подтанцовывая на каждом шагу, верзила с нависшим суровым лбом, из-под которого светили добрые, но глубоко спрятанные глаза. Добродушная улыбка омрачалась отсутствием правого переднего зуба.
Он был в байковой студенческой курточке и красном клетчатом галстуке. За ним бочком бежали несколько мелких по сравнению с ним студентов. Он чего-то нёс. Не то список, не то рулон с рисунками.
Так же бесстрашно и уверенно он скрылся в приёмной. Я пошёл посмотреть – кто это. Уж больно празднично выглядело это шествие.
- Ну что, Толя? Принёс? – поинтересовался синегубый.
- Вот!
И Толя (я понял – Сазонов! Фамилия Сазонов уже сияла на экране – «Квартет»! (5) развернул рулончик с акварелями. Они, конечно, были великолепны. Но тогда я этого не понимал. И мне показалось, что у меня – не хуже.
В общем, надо было проявлять решительность.
- Вот, нас уже будет двое! – наивно сказал я. – А какой конкурс?
- Тридцать три человека на место – сказал унылый.
- Устраивает! Мне главное, чтобы допустили!
- Ладно, - сказал Дубровский, - приходи в четверг к девяти. Всё узнаешь.
И меня допустили.

Экзамены прошли как во сне. Я не подозревал об опасности, почти безнадёжности своего положения, и это меня спасло. Меня оттолкнули с хороших выигрышных мест на рисунке, и мне пришлось сесть под ногами модели – старика с лимонно-жёлтой бородой.
И вдруг я понял. Это то, что мне надо! Все рисунки с нормальной точки зрения подлежат контролю наблюдателей-педагогов. А моя точка – нет. Никто же не будет ложиться на пол, чтобы проверить, не сделал ли я ошибок.
За рисунок я получил «5»! Живопись была делом более трудным, тем более что писал маслом я, по существу, - первый раз. Не зная, что делать, я просто рисовал цветом. И сравнивал свою мазню с мазнёй других. Нашлась и добрая душа – Женька Невзоров, который сказал: «Смотри, какая лимонная борода!» Я засомневался в искренности совета. Но на всякий случай поджелтил. Не так смело, но поджелтил. И, как сейчас помню, залиловил от неопытности серый пиджак старика. И – чудо! У меня появилась довольно свежая и жизнерадостная картина. Чуть проработанные детали – морщинки и глаза и крупный нос. То, что я не умел или в чём не разобрался, я, глядя на других, - затёр пальцем (как я понял потом – обобщил!). За всё это я получил четвёрку. Может быть, меня пожалели? Не знаю! Только спустя 30-40 лет мне стала ясной механика многих поступлений. А тогда мне и в голову не приходило, что система знакомств играет немалую роль во всех продвижениях. Правда, оценки мы узнали позже. Предстоял ещё экзамен по композиции. Не знаю уж, чья это была идея – сделать темой композиций крыловские сюжеты. Наверное, причиной была их популярность. А то могло произойти так, что многие (довольно «серые» ребята) не знали бы, что и рисовать, - сюжет-то неизвестен. Начитанности тогда многим не хватало!
Для меня это была – находка… Из трех басен, предложенных для иллюстрации, я выбрал «Кота и повара». У меня была хорошая зрительная память, и как-то всегда я с любовью и вниманием разглядывал и чуть ли не изучал, копируя, журнальную сатирическую графику. Ротов (6), Топиков (7), Ефимов (8) – добротные, хоть и «не ах» по большому счёту, дали мне определённый набор шаблонов в рисунке деталей, графической «нажимной» манере. Я как-то быстро сориентировался в том, чего от нас ждёт приёмная комиссия. Наверное, им было важно обнаружить в абитуриенте живость представлений, фантазию, разнообразие образного мышления. И я это оправдал. Тем более что фактура изображения и метод его – гротеск – был мне близок и понятен. Не помню уж, давались ли какие-то другие сюжеты – для кандидатов в декораторы. По-моему, что-то было. Мне же было не до этого. Меня охватил радостный азарт. Я забыл про всё и с какой-то уверенностью и даже – рисовкой стал демонстрировать свои возможности. Других я не видел. Отключился. Потом выяснилось, что тугодумы не успели даже сделать по одному варианту. Правда, я заметил, как кое-кто (очевидно, предупреждённый о теме рисунков-композиций) справлялся с неизвестно откуда вынырнувшим черновиком. А у какого-то горбоносенького и курчавого появилось сразу три черновика. Это я видел краем глаза. Лихорадка и экстаз овладели мной. Я просто дрожал от желания сделать как можно больше. Бумага, на которой мы рисовали, была проштампована, чтобы никто не мог подменить рисуемое принесённым.
По рядам рисующих прохаживался седоватый и сутулый Дубровский-Эшке. Он чаще всего останавливался около моего стола (рисовали почти все сидя) и иногда одобрительно похлопывал меня по плечу. Видно, он добровольно принял на себя кураторство надо мной. Чем-то я ему понравился. Может быть, своей незащищённостью и наивностью. Он даже пытался мне помочь. Дело в том, что я плохо знал кошек – просто в жизни у нас их никогда не было. А чужие кошки – разве дадут себя рассмотреть. Собаку я знал. Но, к сожалению, басня называлась «Кот и повар». Повара не были проблемой. Я нарисовал не то 8, не то 9 принципиально различных композиций. И плоскостных, и ракурсных. Повара тоже были разные – от традиционного толстяка до кадыкастого небритого верзилы. Композиции были разнообразными. Я знал, что такое равновесие и чередование планов. Но был один барьер – кот! На всех рисунках я ловчил: кота, насколько мог, перегораживал предметами переднего плана, а где-то набросочно недорисовывал.
Дубровский подвёл ко мне вошедшего в класс (теперь я уже знал, что это был Вано (9). Я не знал только, имя это или фамилия) синегубого и сказал: «Ну, смотри, годится для тебя?» Унылый брюнет вдруг как-то преобразился. Он комично, «по-профессорски» хлопнул ладонью о ладонь, потирая ручки, и фатоватой походочкой, как-то вставая на цыпочки и разворачивая ступни, прошёлся по проходу между столами. (Тогда только вышел фильм «Депутат Балтики». Он, очевидно, копировал Черкасова – Полежаева.) Я понял, что он доволен. И понял, что он совсем не унылый, а всё это – маска, под которой он скрывает свой недостаток эрудиции, робость и доброту!



Иванов-Вано Иван Петрович

Но – кошка! Я начал коситься на окружающих меня абитуриентов. Рядом со мной, некрасивая – волос мелким барашком, - трудилась (потом узнал) Галя Бродская (10) (Наверное, у неё всегда была кошка, но никогда не было поваров). Дальше кошки в нескольких поворотах у неё дело не шло. Я «положил глаз» на её рисунки и вдруг понял, чего не знал. Прояснилась конструкция. И «портрет». Оказывается, очень длинная нижняя челюсть. Как у льва, тигра. Ура!.. Спасибо, Галя! Но там, где у меня на рисунках кот «трудился над курчонком», я поправок делать не стал. Кот был правильно подан актёрски. Получилась точная поза – чавкает, головка на бок. Так и чувствуется, что сейчас наклонит голову на другое ухо и станет жевать на другой стороне.
Дубровский подошёл. Он видел, как я «бился» с котом. И, увидев последний (наверное, 10-й) вариант, сказал: «Ну, вспомнил? Вот и молодец! Ну, хватит. Давай работы! Ты свободен». Я сказал: «Да ведь ещё есть время. Я могу и ещё…» «Не зазнавайся! Собирайся и уходи». Я сложил работы в стопку. А один из лишних набросков повара (их было штук 10-12) локтем пододвинул к соседке справа. С благодарностью. Победитель – великодушен! В своей судьбе я уже был уверен.
А дальше – всё было просто. Пока потеряно только 1 очко. 4 – живопись, 5 - рисунок, 5 – композиция. Собеседование забыли включить в число испытательных мероприятий. Это тоже было неплохо. Кое-что я знал. Но, наверное, другие, гораздо старше меня, абитуриенты, могли забить меня и эрудицией, и знанием технологии. Я все-таки был на их фоне – фраер!
Дальше мне было просто неловко. Я только что окончил школу. Да не простую, а опытно-показательную. Там у нас преподавали: Перышкин (11) – красавец мужчина, светский лев, кумир наших девочек, Березанская Е.С. (12) – маленькая, хрупкая, таинственная Елизавета Савельевна, и ряд других лучших педагогов Москвы. И хоть я учился плоховато, и аттестат у меня был так себе, но по сравнению с теми, кто сейчас экзаменовался, - я был король. По всем общеобразовательным я схватил пятёрки. И даже, «распижонившись», во время экзаменов помогал всем ребятам, кто сидел вокруг меня. А потом раздал ребятам из другого потока мелко написанные шпаргалки.
Уж это я умел!
33 человека на место? Тьфу. Да хоть 333! Я так был уверен в успехе.
Когда через неделю я пришёл в вестибюль бывшего «Яра» на Ленинградском шоссе (именно там находился тогда ВГИК), то на доске, где были вывешены списки, я себя не нашёл. Не было меня и в списках принятых на режиссёрский, сценарный и операторский факультеты.
Ко мне подошёл грустный Невзоров – тот, кто помог мне с «лимонной бородой», и, глядя в пол, кривовато и жалко улыбаясь, протянул мне руку и сказал: «Ну, поздравляю… А я уж как-нибудь в следующий раз». – Его тщедушная маленькая фигурка была воплощением горя.
- А с чем? С чем ты меня поздравляешь-то?.. Тютя! Давай пойдём лучше с горя – даванём по кружечке пивка!
- Дурило! Ты же – второй!
- Как второй?
Я бросился к доске…
Действительно, - второй. Первый в списке был Женя Свидетелев13. Тоже «школяр». И тоже – все пятёрки за исключением рисунка. К Невзорову я уже больше не подошёл. Не смог…

Институтские учителя… Очевидно, тоже люди со своей ограниченностью и даже глупостью, которую они были обязаны скрывать за общепринятыми, навязшими в зубах истинами, типа: «к раме бери легше», «губы пиши мягше», «пишешь ухо – смотри на нос» и т.д. Но подробно объяснить или расшифровать ходячую фразу не могли или не считали нужным. Давались лишь указания типа: «темно (или светло) взял!», «смотри на целое».
Что такое тон? Темнота цвета? Или это моя формулировка? Что такое основная ордината? (В рисунке – хребет движения.) Что такое контур? Что «лепит» форму предмета? Рефлексное взаимодействие? и другие понятия – элементарные, но нуждающиеся в смелом и бескомпромиссном объяснении, оставались для нас, «школяров», не прошедших практики, не знающих своей правоты в интуитивных решениях, непознанной истиной. И мы, как щенята, тыкались носами в работы друг друга и работы старших ребят курса – выпускников изоучилища «1905 года» – тех, кто уже знал практические азы, но не слишком охотно делился со «школярами», интуитивно скрыто их не любя за обширную энциклопедичность, по-своему мстя за экзаменационные унижения.

Мои учителя

Нашими педагогами были, в общем-то, самоучки – Ф. Богородский (14), С. Козловский (15), Иванов-Вано, Ф. Константинов (16), Я. Фельдман (17), позже – К. Морозов (18) и А. Соловьёв (19).
Фёдор Семёнович Богородский – живой, плотненький бодрячок, с изящными ножками и толстой «бычьей» шеей, выпиравшей сзади пышечкой, хитрыми прищуренными глазками, которые он как-то жульнически прятал от собеседника – пользовался в художественной среде большим авторитетом (но не как художник-живописец, автор серии «Беспризорники», а скорее – своей общественной пронырливостью). Биография его была в то время популярной. Бывший матрос, он был и чечёточником, и фокусником (что любил, рисуясь перед студентами, демонстрировать), был клоуном и деятелем-организатором (за последнее качество, видимо, и был назначен профессором кафедры живописи). О нём можно прочитать в тетради 1995 года № 3 (серо-голубой), стр. 15 и 41.
Между прочим, Кукрыниксы, отлично зная его деляческие и прочие качества, сделали его прообразом Остапа Бендера в серии «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок».



Богородский Ф.С. "Автопортрет" ("Братишка"), 1932 г.

Он страшно любил позировать, становиться в картинные позы (рука – в кармане, другая – в призывном жесте: раскрытая ладонь с оттопыренным большим пальцем). Руки его с холёными ногтями, крупные, выразительные, часто выражали какие-то мысли, которые он вслух не высказывал. Был набит цитатами по ноздри своего остренького – уточкой – носика. Фонтанчик вьющихся в меру волос, мягких (видно – человек не злой!) не поспевал за его движениями.
Одевался в бостон и франтовскую двубортную жилетку. Было в нём что-то и от Чичикова. Балетно оттянутый носок ножки в ослепительно начищенном ботиночке, что ли…
Поражала его оптимистическая неискренность. Он любил заявляться на занятия живописью с какими-то сопровождающими лицами, которым он обычно втирал очки, показывая наиболее удачное, и отводя от неуверенной мазни других. Были у него и любимчики. Тихий провинциал Женя Ганкин (20), белорус, минчанин, мальчишка тихий, губастый, прыщавый. Работал он, стоя в странной позе – правая нога на месте левой, левая на месте правой. Писал больше не кистями, а пальцем. Очень хорошо, органично чувствовал цвет. Писал темно, грязновато, аморфно – но материальность изображаемого была чрезмерной, до иллюзии. Тяжеловесная массивность мазка, замес краски, пахнущий телом, мясом – встречался только у Рембрандта и… у Ганкина. Даже «старики» подходили к его полотнам, стараясь понять секрет его живописной выразительности. Он говорил с резким, трескучим местечковым акцентом.
Его, как выдающегося школяра-самоучку, всегда демонстрировал гостям Богородский.
У нас ходил придуманный нами анекдот в натуре: «Входит Богородский и говорит:
- А где же первый попавшийся Ганкин? А-а! Вот он! Ганкин, где вы учились?..
И с Ганкиным акцентом:
- Я-я? Училсе? Я нигде не училсе-е!»
Иногда он выводил на меня. Я с трудом разбирался в живописных проблемах и тяготел к миниатюре. В маленьком размере я легче схватывал общее и часто, перед тем как начать большой холст, писал предварительный этюдик маслом на маленькой картонке. Маленький размер привлекал своей уютностью и «репродуктивностью» (скажем так).
«А вот и Мигунец! – говорил Фёдор Семёнович, - он тоже, как и Ганкин, нигде не учился!» Боюсь, что это были единственные слова, которые относились к моим работам, и которые я от него слышал за весь период обучения. (При последующих встречах он спрашивал: «Когда подашь в МОССХ?»)
Были у меня и лёгкие скандальчики из-за нерадения, из-за расстройства от неумения справиться с материалом.
Учился живописи трудно и неуспешно. Не ладилось, не объясняли. Из-за этого не получал удовольствия от соприкосновения с материалом.
И ещё – у других было лучше. А мне это не нравилось. Я как-то привык к тому, чтобы у меня было лучше. Ещё не нравилось мне, что интимный процесс творчества происходил как-то открыто, на людях. Ошибаться было стыдно. Особенно, когда все видят это. И симптоматично, что когда я писал что-нибудь в одиночестве, результаты у меня были лучше. Несравненно.
Были и смешные моменты. Вот, например, один случай из практики преподавания.
Был у нас на курсе странный человек со знаменитой фамилией Давид (21). Звали его Лев. И хоть он был Лев Давид, он не был евреем. Наоборот, он был скорее антисемит. Он хорошо разбирался в архитектуре (какое-то образование у него было, незаконченное). Он снимал чертежи с Сухаревой башни перед тем, как её разобрали. Был значительно – лет на 9-10 старше меня. 28 лет. Мне – 19! Любимым его сюжетом была церковно-монастырская архитектура, а любимым занятием во внеурочное время – выпивка и… опера. Обожал Сашу Пирогова (22). Рейзена (23) – ненавидел. Я к тому времени, несмотря на младость, тоже умел злоупотребить… Мы с ним дружили. Вместе пили, ездили на этюды, шлялись по каким-то странным особнякам – Морозовскому и ещё какому-то против Склифосовского, где жил «толстый Боря» (хранитель, что ли, мемориала?), бродили просто по Москве. Он охотно рассказывал мне архитектурные байки, иллюстрируя примерами на московской натуре. Обожал Скрябина. «Прометей» – мечтал сыграть в концерте на белом – непременно – фортепиано. Но играть на фортепьяно не умел совершенно. Играл – в уме. Ума – не было, была - фантазия.
Внешне это был – Клим Самгин. Пенсне без оправы скрывало своим блеском его близко поставленные мышиные глазки. Крупный носик – с параллельными прямыми ноздрями. Интеллигентная лысоватость. Всегда был одет в белую сорочку с чёрным галстуком и чёрный суконный не очень модный, но изящный костюм. У него была мама, поддерживающая чистоту его сорочек. Чисто выбритые синие щёки. Безвольный подбородок с ямкой. Небольшой. Тихий интеллигентный голос. Московский, на «а», выговор. Хорошо поставленная речь. В боковом кармане пиджака носил особой, очень неудобной вычурной формы баночку из-под горчицы. В обеденный перерыв или после лекций (а иногда и вместо!) мы, купив в «гастрономе» четвертинку, килек (вразвес) и полкилишка «черняшки», сидя на лавочке Петровского парка, со вкусом потягивали по полбаночки и уписывали нашу нехитрую снедь. И беседовали. Ему было интересно со мной, потому что я впитывал, как губка, всё, чем ему хотелось с кем-нибудь поделиться. Мы с ним и халтурили вместе. Наверное, и сейчас в Музее при Новодевичьем монастыре до сих пор где-нибудь висят или лежат в запаснике сделанные нами миниатюры на темы великих российских битв и схемы сражений: Куликовской битвы, сечи при Керженце и т.д. Я изрядно писал шрифты и технически безупречно заливал акварелью плоскости. Все переговоры и сдачу работы проводил Лёва. Я уверен, что он не обсчитал меня ни на копейку. Кристально честный Лёвка был прелестным человеком.
Так о смешном.
Однажды нам поставили натюрморт. Не знаю, за что это нам мстили наши педагоги (может быть, они испытывали нас на прочность!).
Натюрморты были на выбор – один другого хуже. Первый: на синем ультрамариновом бархате, где нельзя было даже увидеть складок и изломов ткани, стоял какой-то кувшин серого цвета и лежали три или четыре апельсина. Другой натюрморт. Омерзительная зеленовато-жёлтая занавеска из ситца, на фоне которой лежали красная, синяя и коричневая с коленкоровыми переплётами книги. Синяя – с надписью на корешке «Ленин». И стояла глиняная амфора с разлапистыми ручками.
Тошнило и от одного, и от другого. Главное – была непонятной цель постановок. Хоть бы сказали, что ли, что-нибудь. Зачем? Для развития чувства тона?.. Тогда пусть бы объяснили. Мы негодовали. А потом, отнегодовав, пристроились вместе с Лёвкой страдать у жёлтого натюрморта. Писать было противно. Лёвка начал исправлять вкус педагогов. Он темнее, чем в натуре, взял занавеску, «притёр» к ней спокойный коричневый сосуд и бился с книгами, которые не хотели украшать натюрморт. Пришёл Богородский. Похвалил Давида: «Правильно, что затемнил. Иначе – была бы чушь собачья!» Обошёл всех и ушёл.
Назавтра Богородский заболел и не явился. Пришёл Яков Маркович Фельдман, декан. На свой страх и риск стал давать указания. Азы он знал. Когда исчерпал запас штампов, сказал: «Вот так! Вот ведь какое дело!» Перед уходом подошёл к Давиду. «Это что же такое, Давид? Что это вы – ночь пишете? Это какая-то чушь собачья! Ну-ка, дайте-ка вашу палитру. Это же жёлтая занавеска, а вы её охрой! Она же стронциановая!.. Вот ведь как! Вот так вот! Вот ведь какое дело!.. Пишите!..» Вручив ошеломлённому Давиду палитру, он, вытирая кончики пальцев, ушёл. Давид стоял, глядя на гибель гармонии. Потом, вздохнув, ушёл из аудитории. На занятия он больше в этот день не пришёл. Видно – и он, и горчичная баночка обошлись без меня!
На следующий день снова пришёл Богородский. Увидев, что творится на холсте у Давида, он задрожал от ярости. «Это что за хулиганство? Что это за солнце выходит у Вас из-за кувшина? С таким чувством тона Вам место в доме, где такие стенки, как Ваша занавеска. Ну-ка, извольте делать, как начинали. Вообще-то поиски поисками, но пока Вы ещё учитесь! А это уж не синтаксическая ошибка, это – грамматика! Стыд и позор!..» Когда Богородский, обойдя всех, похмыкав и почертыхавшись, ушёл, только тогда я осторожно захлопнул указательным пальцем отвисшую челюсть моего друга Лёвы.
На этот раз мы были трое: Лёва, баночка из-под горчицы и сочувствующий я…
Благородного Лёву попёрли из института на втором курсе за излишнее «увлечение церковными мотивами, аморальное поведение и профнепригодность». Стоило сдавать экзамены – 33 человека на место!..

[…]

Учитель по рисунку Ф.К.Константинов, благородный а-ля Фаворский старец, кроме цитат из Крамского, вслух ничего не произносил. В силу чего моими педагогами были Репин, Крамской, Иванов, Серов и другие корифеи, внимательно изучая академические рисунки которых, я научился красиво, по-академически «отчекрыживать» рисунки. Меня ругали, потому что я рисовал «не по правилам», то есть без долгого многократного чирканья карандашом при построении схемы масс и объёмов, «обрубовки» и прочих инженерно-вычислительных процедур. Я не понимал – зачем это нужно. У меня был приличный глазомер и чувство формы. Мне удавалось очень быстро построить на глазок и хорошо композиционно расположить на листе фигуру натурщика или натурщицы. А дальше, пользуясь академическими образцами, свинцовым, не мягким (мягкие карандаши не любил!) карандашом создавал рисунки, которые довольно высоко оценивались профессурой.

Интересней был Александр Михайлович Соловьёв – «кардовец» (24). Он учил рисовать «обрубовочно» и грубо. Углем, сангиной и карандашами мягких сортов. Я не любил грязной и непрочной техники. Правда, некоторые приёмы взял на заметку, например, - что вертикальные линии в полулинейном, относительно контурном рисунке должны быть размыты, нефокусны – в силу бинокулярности зрения. Горизонтали должны быть резкими. Пожалуй, это единственное, что я усвоил из немногочисленных советов «кардовца».

(Продолжение следует)


(1) Видимо, имеется в виду Олег Владимирович Громов, одноклассник Мигунова по школе МОПШК.
(2) Ременников – второй муж тетки Е.Т.Мигунова (по материнской линии) Зинаиды Константиновны. Занимался живописью, вместе с Мигуновым участвовал в оформлении павильона «Росглаввино» на ВСХВ.
(3) Дубровский-Эшке Борис Владимирович (1897-1963) – художник, Заслуженный деятель искусств РСФСР (1940), в кино – с 1924 года, с 1938 г. преподавал во ВГИКе, с 1940 года – профессор.
(4) Сазонов Анатолий Пантелеймонович (1920-1991) – художник-постановщик анимационного кино, график. Заслуженный художник РСФСР (1972), кандидат искусствоведения (1951). Преподавал во ВГИКе с 1946 года, Профессор.
(5) «Квартет» - рисованный фильм А.В.Иванова и П.П.Сазонова (отца А.П.Сазонова), снятый в 1935 году на студии «Мосфильм», имел беспрецедентную в довоенной советской мультипликации зрительскую популярность. В 1947 году А.В.Иванов создал цветной вариант фильма, над которым Мигунов работал как художник-постановщик.
(6) Ротов Константин Павлович (1902-1959) – художник-график, карикатурист.
(7) Какую-либо информацию о карикатуристе А.Топикове, кроме того, что в 1930-е годы он работал в журнале «Крокодил», найти не удалось.
(8) Ефимов Борис Ефимович (р. 1900) – карикатурист, график, Народный художник СССР (1967), Лауреат Государственной премии СССР (1950, 1951, 1972 гг.).
(9) Иванов-Вано Иван Петрович (1900-1987) – режиссер и художник анимационного кино, Народный артист СССР (1985) педагог ВГИКа (с 1952 года – профессор).
(10) О Галине Бродской известно только то, что она училась на художественном факультете ВГИКа.
(11) Перышкин Александр Васильевич (1902-1983) – педагог, автор учебников по физике, Лауреат Государственной премии СССР (1978).
(12) Березанская Елизавета Савельевна (1890-1969) – педагог, автор учебников по математике.
(13) Свидетелев Евгений Васильевич (1921-1971) – художник игрового кино и театра. Заслуженный художник РСФСР (1969). Работал на киностудии «Мосфильм» как художник-постановщик и художник комбинированных съемок.
(14) Богородский Федор Семенович (1895-1959) – живописец, Заслуженный деятель искусств РСФСР (1946), член-корреспондент Академии художеств СССР (1947), Лауреат Государственной премии СССР (1946). Основатель художественного факультета ВГИКа, заведовал кафедрой живописи и рисунка.
(15) Козловский Сергей Васильевич (1885-1962), художник игрового кино, Народный художник РСФСР (1944). В кино – с 1913 года, с 1924 года – педагог, во ВГИКе преподавал декорационное мастерство.
(16) Константинов Федор Константинович (1882 - 1964) преподавал во ВГИКе рисунок до начала Великой Отечественной войны, был профессором кафедры живописи и рисунка.
(17) Фельдман Яков Маркович (1898 - ?) был деканом художественного факультета ВГИКа. По воспоминаниям современников, во время войны ушел в ополчение, был в немецком плену.
(18) Константин Феофанович Морозов преподавал во ВГИКе рисунок.
(19) Александр Михайлович Соловьев преподавл во ВГИКе рисунок .
(20) Ганкин Евгений (Евель) Маркович (Мордухович) (р. 1922) – художник-постановщик игрового кино, работал короткое время в Киеве, с 1946 года – на Минской киностудии.
(21) Давид Лев (Леон) Артурович (1914 – 1994) – архитектор-реставратор.
(22) Пирогов Александр Степанович (1899-1964) оперный певец, бас. Народный артист СССР (1937), Лауреат Сталинской премии (1943, 1949 гг.).
(23) Рейзен Марк Осипович (1895-1992) – оперный певец, бас. Народный артист СССР (1937 г.), Лауреат Сталинской премии (1941, 1949, 1951 гг.).
(24) «Кардовец» - видимо, ученик Дмитрия Николаевича Кардовского (1866-1943), художника-графика и живописца, Заслуженного деятеля искусств РСФСР (1929).
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment